КОШАЧЬЯ ЧЕСТНАЯ ДУША



У моей старой «виллы» растет подорожник,
Из-под ветхой скамейки топорщится хвощ,
В этом доме живут рыжий кот и сапожник,
Им на голову льют то дождинки, то дождь.

Я паломником мимо бреду по дороге,
Здесь знакомые лица, фасад и забор,
Но мой вид для кота показался убогим,
Он надменно мяукнул на мой разговор.

По- кошачьи ему говорю, мол, приветик,
Я хозяин когда-то твой… был…
Узнаёшь?
Но во взгляде его я совсем не заметил
Ни надежды, ни радости –
ядрена вошь!

А сапожник позвал моего котофея,
Приоткрыв для прыжка пол-остатка двери,
Во дворе у порога - подарки-трофеи,
Словно молча взывают: с собой забери.

Я с собою бы взял память старого дома,
И подкову, которую спрятал в саду,
Только болью былой и надеждой ведомый,
Упаду, словно в бездну.
В себя упаду.

Я – бродяга, оставивший память и Бога,
Что искал, от чего убегал, словно тать?
Но куда бы ни шел, а к порогу дорога
Зарастает травой. Сколько ей зарастать!

Дом встречал каждый день боевые снаряды,
От прямых попаданий молил уберечь,
Не хозяин, а кот был с руинами рядом,
И сапожник хранил дом и русскую речь.

В ЗОНЕ ВИДИМОСТИ

В зоне видимости - блокпост,
В зоне страха – многоэтажки,
Вне зонально – молчит погост
Он-то знает, что будет тяжко.

Поле выжженное чадит,
По стерне не гуляют птицы,
Враг непрошенный не щадит, -
Оголтело на город мчится.

В зоне видимости - Донбасс,
В зоне страха – дома пустые,
Брат на брата в Медовый Спас
Прет, да так, что водицей стынет

Кровь и в жилах, и по стерне,
А «браты» на гашетку давят,
Где песочницы – там верней, -
Стопроцентные попаданья.

В зоне видимости – АТО,
В зоне страха – моя землица,
А над кладбищем вдовий стон
Будет слышен еще лет сто
И стерня не заколосится.

СОЛО ДЛЯ ТРУБЫ



На похороны они собирались основательно. Шутка ли: сколько глаз будет пялиться не в гроб, а на забытую всеми родню.

- Мам, где ты видела, чтобы на похороны надевали белое платье?

- Оно не белое, а в мелкую рябинку. Да и окантовка бирюзовая.

- Вот я и говорю, что на похороны ходят в черном.

- Не спорь. Черной будет моя косынка. Вон посмотри, Наташа одевается молча.

- Она уже все сказала, что хотела, вот и молчит.

В семье было принято не перечить матери. С самого детства девочки знали: она была не то, чтобы жестокой. Нет. Она была жесткой. Подзатыльники и тычки костяшками пальцев по лбу – для матери было само собой разумеющееся. Дочери терпели, слегка подвывали от боли и обиды, давая себе зарок никогда так не поступать со своими будущими детьми.

Валентина тщательно осматривала своих дочерей. Ей до зубной боли хотелось всем доказать, что с ней поступили несправедливо. Доказать, что без посторонней помощи смогла дать детям образование, квартиры, знания о существовании в социуме. От природы лишенная грации и утонченности, изо всех сил учила детей девичьим премудростям. Выбивая из них  свое деревенское, в перспективе видела их красавицами. А красавицам было безразлично. Они знали, что это была их родная бабушка по отцу,  но никаких родственных чувств не испытывали. Родители развелись так давно, что никто уже не помнит, когда в последний раз виделись.

*

Collapse )