?

Log in

ПАНАРИЦИЙ

-Я домой хочу. Отпустите меня, пожалуйста, - услышала я собственный и в то же время совершенно чужой голос.
- Отпустим. Конечно, отпустим, Ирина Ивановна. Вот только на ноги вас поставим, и тут же вы поедете домой.
- Я уже стою на ногах, - промямлила какие-то невнятные слоги, и пытаясь правой ногой нащупать шлепанец на высокой танкетке. Ноги не было. Обувь видела, ногу видела, и не понимала, что произошло. Какое-то странное вязкое пространство обволокло тело, мозг, речь, мысли. Ладно, готова принять одну капельницу и отправиться домой: завтра на работу.

*

Дача меня всегда радовала. Нет, скорее не радовала, а приносила какое-то душевное удовлетворение. Когда-то, еще в молодости, дала себе зарок, что никогда в жизни не полезу в огород. Грядки с бурьяном навсегда въелись в память своей безысходностью. Сколько ни старалась ухаживать за огородом, - урожай всегда был мизерным. Вечная нехватка воды, включая остальные отрицательные вещи, отторгали всё мое собственное «я» от этой бесполезной работы. Но вдруг, на пике своего возраста (я так думаю) случайно купила дачу. Эта покупка предопределяла шашлыки, мангал, фруктовый сад и много-много мягкой травы.

Всё решилось совершенно иначе. Но речь не об этом. Постоянная нехватка времени, загруженность на работе, вечный часовой двигатель иногда выплёвывали меня на дачу. Пришлось в землю воткнуть не то, что очень полезно в семье, а зелень, которая прикрыла бы землю так, чтобы не было возможности бурьяну быть выше ее. А когда стало получаться выбираться раз в неделю на дачу, поняла, что напраслину наговаривала на землю. Она оказалась щедрой.

Красивые и роскошные розы огромных размеров радовали не только мой глаз, но и соседский. Договорились даже обменяться черенками. Что это такое – не понимаю, но согласилась тут же. А пока… Пока надо было обрезать засохшие бутоны. Они оказались такими колючими, и не хотели отделяться от своего куста, что дважды резанули мой пальчик. Он отозвался двумя каплями крови.

Три дня я носилась с распухшим пальчиком, словно с дитятком болезным. Днем еще куда ни шло. Таблетки делали чудеса. Три бессонные ночи совсем извели мои нервы болью так, что решила пойти на пытки. Начитавшись книг, усвоила, что ногти – это сгустки нервов, которые лучше не трогать. Решила, что просто надрежут у кромки ногтя опухшую рану и вытянут гной.

- Панариций. Простите, но только резать, - сказал Владимир Игоревич, мягко коснувшись пальчика.
- Другого выхода нет?
- Если бы еще вчера пришли, что-то бы придумали. Я даже через гелевый слой маникюра вижу масштаб проблемы. Вот вам списочек для операции.
Боль не давала думать, сопротивляться, сбежать. Я помчала в аптеку.

*

Операцию проводили в перевязочном кабинете хирурга. Меня уложили на кушетку и начали заговаривать зубы.
- Прибейте меня лопатой, попросила я. Сделайте общий наркоз.
- Посмотрите на меня, Ирина Ивановна. Видите, я уже стою без перчаток. Операция прошла успешно.
- Шутите?
- Вам уже накладывают повязку. Завтра обязательно на первую перевязку.
- Но я живу в другом городе. Мне далеко добираться. Можно я сама перевяжу пальчик.
- Нет, нет и нет. Я должен посмотреть, как протекает процесс заживления.
Успокоившись, что процедура совсем не походит на экзекуцию с иголками под ногти, я согласилась на встречу.

Дорога домой была настоящей каторгой. В автобусе я потихоньку подвывала: отходил укол лидокаина. Попутчица предложила кетанов и бутылочку холодной воды. Я знала, что эти таблетки меня никогда не спасали от боли, но не стала сопротивляться. Во всяком случае, хуже не будет. Повязка постепенно наливалась кровью, боль не прекращалась, я поскуливала.

Только к ночи стало немного легче. Я даже поспала. А утром…
Утром надо было снова ехать в другой город на перевязку. Мне даже место в автобусе уступили, видя, как бережно я несу руку. Подергивания продолжались, но я обещала доктору приехать. Дал слово – держи. Лучше бы я не умела держать это слово. Многие живут так, и не стыдятся невыполненных обещаний. Вот уж мамино воспитание.
С такими мыслями я подошла к уже знакомому кабинету. Заняв очередь, думала, что сильно повезло. Я была десятой. Значит, еще не скоро иголки под ногти.
- Заходите в кабинет, - показалась красивая медсестричка из двери кабинета.
Очередь зашумела, занервничала, задергалась.

- Присаживайтесь, пожалуйста. Будем размачивать бинт. Долгое сидение под кабинетом будет бесполезным, а так, всё сделаем вовремя.
- Спасибо огромно, не ожидала, - услышала собственный дрожащий голос. – Интересная жидкость! Бурлит, словно химическая реакция.
В это время даме разрезали пустой ручеек между гипсом и делали перевязку. Она ни разу не вскрикнула. Это обнадеживало. Вместо того, чтобы позвать следующего пациента, хрупкая тоненькая медсестричка повернулась ко мне:
- Готовы?
- Понятия не имею.
- Давайте попробуем.
- Давайте, насторожилась я.
Первый слой повязки снялся спокойно и безболезненно. Основной, прилипший к ране, сидел намертво.
- Ложитесь, - спокойно скомандовала медсестричка.
- Может, не надо? Может, еще раствор?
- Не переживайте. Всё будет осторожно.

*

Боль оказалась такой силы, что…
Я очнулась, когда надо мной склонилось несколько лиц, трудно различимых в тумане. Они что-то говорили, ощупывали меня, спрашивали мое имя. Имя? Я точно знаю, что оно было. Но какое? Вспомнила! Но как произнести? Рот не раскрывался, язык замер. Я попыталась встать, но ничего не получилось. Что это? Что со мной сделали? Мысли снова улетучились. Я почувствовала запах нашатырного спирта. Меня растирали, шевелили, разминали лицо и руку. Ничего не понимая, я попыталась встать. Тело валялось на кушетке, словно было не мое, а совсем чужое. Сильно захотелось домой.
- Домой, - промямлила я.
- Как вас зовут?
- И-ри-на…
- Отлично! А фамилия? – Они бы еще домашний адрес спросили и номер квартиры, - подумала бы я, если бы получилось думать.
Суматоха вокруг меня довольно-таки поднадоела. Тело не слушалось, доктора тоже. Они все – кардиолог, невропатологи, терапевт, хирург – в один голос твердили, что срочно надо везти в областную больницу. Я категорически промычала, что не согласна, из всех сил пытаясь восстановить речь. Стресс укладки меня в палату в то время, когда работа бурлит фонтаном, виделась мне заточением в тюрьму. И тут кто-то, наконец, догадался позвонить моим детям и сообщить о случившемся. К этому времени я уже попыталась приподнять на кушетке свое тело.
Как потом выяснилось, от болевого шока со мной произошел инсульт. Понимаю, что за время войны накопилось много отрицательных эмоций, но кто мог подумать, что боль в одну секунду спровоцирует приступ? Не Всевышний ли распорядился моим временем? Не Он ли решил дать возможность просто обездвижить, зная, что меня просто так не уложить в постель? А потом переосмыслить всё происходящее. Правда, переосмысление придет значительно позже, когда мысли перестанут плавать в тумане.

*

А дальше – каталка, чужие фальшивые улыбки, мои извинения о причиненных хлопотах, дорога домой, в родной город, неврология, неубранная после предыдущего больного постель.
- Я не лягу на грязную постель!
- Мамочка, потерпи, я скоро привезу свою.
- А капельницу на грязной постели? – ожила я. – Я домой хочу. Пусть меня откапают и отправят домой. Мне завтра на работу.
- Протяните перед собой руки, - улыбнулась доктор, имя которой не зацепилось в памяти.

Правая рука не поднялась. Нога тоже не послушалась ни моего, ни ее приказа.
Было странно лежать в общей палате, дверь которой не закрывалась не потому, что провисла, потому что в палате было всем душно. Воняло туалетом. Невыносимое амбре, казалось, впиталось в стены, постель, продукты, подушки. Но другого выхода не было. Доктор разрешила вставать только в одном случае – посещение туалета. Поэтому он был в двух шагах от палаты.

- Мы вас переведем в отдельную палату, как только освободится, - услышала сквозь дремоту мужской голос. – Потерпите немного. Приносим свои извинения.
- Я думала, извиняются хирург и медсестра, прошептала дочь. Заведующий этим отделением ни в чем не виноват.
Отвечать не было сил. Решила, что к утру мне совсем полегчает, и я отправлюсь домой.

*

- Вы не надейтесь, вас так никто отсюда не отпустит. Вас как зовут? Меня – Лена. Я четвертый день лежу. Всё знаю и вижу. Меня не отпускают. Да я и не прошусь. Доктора здесь хорошие. Ваша – Елена Аркадиевна.
- Я всё равно уйду, - не хотелось продолжать тему.
- Здесь разные лежат. Возле вас, у окна – Кристина. Она поступила с приступом эпилепсии, у окна Люда, медик. Она работает в больнице младшей медсестрой. У нее опоясывающий лишай, хоть и говорит, что опоясывающий герпес. Не верьте. Хорошо, что не стали занимать койку возле меня. Она неудобная – я пробовала – словесным потоком в меня хлестала информация. Видно, молодой женщине порядком всё надоело, вот и разговорилась. Людмила все же оставила свой след в моей больничной жизни тем, что научила правильно снимать запекшуюся повязку с пальца. Мне ведь в хирургии снова наложили повязку на открытую рану. Неужели в нашем веке не придумали иного способа обезболивающих повязок? При помощи лидокаина я по волокну вытягивала нити запекшегося бинта. Было страшно, но я решила больше никому не доверять свою боль. Она только моя и только я буду ею регулировать. Своей слабой правой рукой. Себе я не причиню зла.

Только спустя пару дней я поняла, что эта тарахтелочка иначе не может. Ее было много. Лена знала практически все названия препаратов, весь распорядок питания, уколов и инъекций, кто чем страдает и на что жалуется.

Впечатлила Кристиночка. Совершенно адекватная молодая девушка разговаривала медленно и почти грамотно. Некоторые слова терялись в ее головке, но она старалась найти другие, видя, что мы не перебиваем и не отвергаем ее. А разве можно отвергать девушку, получившую это заболевание вследствие того, что пьяная мать уронила малое дитя на пол? Первые годы жизни ребенок и сейчас вспоминает с содроганием, рассказывая, как мать избивала ее, пока девочка в порыве самосохранения не выбежала на улицу и не вцепилась в ногу прохожего, умоляя спасти ее от матери. После нескольких дней, проведенных в детском приюте, ее забрала бабушка ее отца, трагически погибшего в порыве психологической слабости. Бабушка постаралась дать ребенку любовь, терпение, достаток, образование. Кристина отвечала ей своей преданностью. А сейчас, когда в ее жизни появился Лёша с двухлетней дочерью, Кристина обрела новый смысл жизни.

- Вера Пална – представилась новая пациентка, как только смогла разговаривать. Она заняла место Людмилы, и мы поняли, что именно она должна здесь лежать.
С приходом, или приездом, этой дамы в палате стало светлее, что ли. Как и всех, ее вкатили в палату на коляске, помогли разместиться на койке и принесли капельницу. К утру Вера Пална уже рассказывала о себе. Молчать она тоже не умела. Она лежала у окна, а Леночка в противоположной от нее стороне – под стенкой. Я – напротив них: одна с правого глаза, вторая – с левого. Головой было тяжело управлять, и я искоса наблюдала за своими однопалатничками. Леночка нагло задавала вопросы «тете Вере», та не противилась. Как потом сказала, что мы словно в проходящем поезде: встретились, излили души и навсегда расстались. Не подозревала только, что живем в маленьком городе, где мир не просто тесен, он наслоился, словно торт «Наполеон» своими событиями, вовлекая многих в одни и те же проблемы, общения и знакомства.

- Как там мой Гоша? – взгрустнула Вера.
- Сын?
- Нет, сын у меня Денис. Гоша – кот. Мне Светка сказала, что он страшно породистый и его надо выходить. Знали бы вы, как мерзко он вонял и что с него сыпалось. Я поверила. С трудом выходила, а когда прикипела к этому безобразному вредителю моей мебели, оказалось, Светка принесла его с помойки. Как там теперь он у Дениса? Там своих животных хватает, а тут еще мой красавчик.

- Мама, твой кот съел нашу мухоловку, - заявил с порога сын.
- И?
- Ну, да!
- Понятно, побил…
- Нет, рассказал, что наша мухоловка занесена в Красную книгу. Он понял и сожрал вторую мухоловку – цветок!
- И?
- Ну, да!
- Ну почему ты не стал знакомить Гошу с жителями своего дома из Красной книги?
- Он не умеет слушать.
- Была бы я котом, тоже сожрала бы твою страшную сороконожку. А королевские хомячки?
- Пока живы. Крутится возле них, принюхивается. Зося следит за ним.

Когда сын с невесткой ушли, Вера Пална решила рассказать, как в их семье появилась невестка.
- Мы приехали из России, - начала она. – Мой Саша был военным, и нам с двумя детьми пришлось помотаться по гарнизонам разных городов. Чемоданное настроение никогда нас не покидало. Я не противилась. Мне нравилось быть в гуще событий и постоянно знакомиться с новыми городами страны. Сколько мы повидали! Когда Саша получил звание подполковника ракетных войск, на его родине, еще в Украине, командование выделило квартиру. Пока же мы некоторое время жили у его родни в частном доме. И вот сидит моя свекровь возле грядки и куда-то внимательно всматривается:

- Денис, иди, посмотри, какая девочка живет за забором!
А за забором белокурая девушка в длинном сарафане и косой ниже пояса шла вдоль огорода и как пшеницу из таза разбрасывала в разные стороны вонючий навоз.
- Вот твоя невеста. Ты должен на ней жениться!

- Не могу я жениться. У меня нет компьютера и костюма. Как я буду жениться?

- Не удалось моему Сашеньке пожить в новой квартире, - продолжила Вера. Он тяжело умирал. Я знала, что онкология и попросила докторов не говорить ему о диагнозе, на что они сказали, что он знает и просил, чтобы они молчали. Так мы никогда и не произнесли этих слов. Пусто без него. Не могу я привыкнуть к этой жизни. Он решал сам все проблемы. Я не умею. Мы так интересно познакомились, - вдруг продолжила Вера. – Были с подругой в театре и не успели вовремя занять свои места. Проходим мимо двух молодых парней в военной форме. Я протискивалась к своему месту к ним спиной и вдруг услышала: «Деревня!». «Сам деревня!», - ответила я и повернулась к нахалу всем телом. Глаза его впились в мой бюст шестого размера. И откуда они такие выросли?! Ноги худые, а грудь – огромная. После антракта ребята уже сидели рядом с нами и весь второй акт назначали свидание.

*
Давление просто издевалось надо мной. Когда я попросила медсестру измерить давление, та с брезгливостью в голосе заявила:
- Вы что, издеваетесь? Я могу одному в палате измерить, а вас здесь пятеро, - подошла ко мне с тонометром. Мне перехотелось протягивать руку для процедуры, но она всё же соизволила назвать цифры: "90 на 60. Низковато", - и удалилась.

За четыре дня, проведенных в общей палате, койки то занимались, то освобождались. Хотелось домой до нытья. В воскресенье, ближе к вечеру, я таки потихоньку заскулила. Злилась на всё: на розы, из-за которых пришлось снять ноготь с красивым маникюром, койку, прогибающуюся под весом моего тела, общую палату, которую за четыре дня протерли влажной тряпкой лишь единожды. И вечно открытая дверь грязного туалета, который посещают полупарализованные «дамы» кто как может. Вдоволь наревевшись, решила принять это испытание как должное.

*

В понедельник началось странное движение. Похоже, не только мы, но еще и многие больные пожаловались на грязь и невнимание персонала. Мылись стены, полы, туалет, холодильник.
- Это вы та самая? – подошла ко мне сестра-хозяйка.
- Я, - не поняла вопроса, но точно знаю, что я – это я.
- Вас перевели в отдельную палату. Собирайте вещи.
- Я не могу – у меня сил нет.
- Вам там будет удобно.

Мне там было действительно удобно. Двухместная палата без туалета, но с полнейшей тишиной – бальзам на мою туманную голову, в которой круглосуточно орали сверчки. Кое-как, по одной вещи, держась за стену, я перетащила свои временные пожитки в отдельное жилище и в изнеможении свалилась на незастеленную кровать-либерти. Вот оно, счастье! В прежней палате остались мои продукты в общем холодильнике, что позволяло возвращаться сюда в любое время. Поймала себя на мысли, что мне с чужими людьми было комфортно. Громко, надоедливо, но хорошо. Четыре дня общения сделали чудо: мы стали ближе. Кто-то просто помалкивал, принимая новые исповеди как должное, кто-то исповедался, понимая, что больше никогда судьба не сведет в одной палате. Я же – впитывала всю информацию для того, чтобы где-нибудь вспомнить сюжет и вплести в канву любого рассказа.

*

Первая ночь в отдельной палате сотворила просто чудо. Нет, я здесь не спала. Спать буду дома. Здесь мне уделялось внимание почти круглосуточно. Это была огромная поддержка в выздоровлении. Здесь я решила, что готова к выписке. Я уже умею ходить по коридору, держась за вымытую стену, учусь находить нос с закрытыми глазами. Забегая наперед, скажу, что и в день выписки, и спустя неделю нос свой я не нашла. Точно знаю, что он есть, но всё время промазываю. Книгу, привезенную детьми, раскрыла и тут же захлопнула. Читать пока не получалось. Все слова выстроились длинными черными полосками. Жаль, можно было бы коротать время с пользой для себя. Решила пройтись по коридору в прежнюю палату навестить старых знакомых и холодильник.

На месте Кристины лежала седая старушка. Некогда черноволосая, сейчас седая, как лунь, она не подавала никаких признаков жизни. Только бы не умерла в палате, пусть подольше поживет.

- Вера Семеновна, не умирайте, я покойников боюсь, - обратилась к ней Ольга, занимавшая мою бывшую койку.
- Не бойся, я буду красивая, - вдруг шевельнулась старушка.

Жизнь в палате № 14 забурлила новыми впечатлениями, знакомствами и шумом. В очередной раз я подумала, что мне положительно нужна тишина. Полная, глухая с моими звонкими сверчками в голове. Рядом с Верой Степановной находился сын. Видно невооруженным глазом, что ему за пятьдесят, но тело выглядело молодым и упругим. Как потом рассказал Игорь, он всю жизнь занимался спортом. Мы все с умилением наблюдали за теплыми отношениями матери и сына и приходили в бурный восторг, как только он выходил из палаты. Потом пришла мысль: а где невестка? Ее так никто и не увидел, хоть он ответил утвердительно на вопрос по поводу жены. Какая нам разница, чем живет этот человек? Главное – он ухаживает за матерью. А та лежала поленом и не желала ни есть, ни пить. Одно желание – умереть – не сходило с ее впалых губ (она умудрилась вытолкнуть вставную челюсть). Непонятным образом практически обездвиженное тело сползло с подушки, и бывший спортсмен вскочил на кровать в изголовье и подтянул его, тело, на подушку. Мы в полном изумлении застыли. Такого никто не ожидал. Предполагается, что у спортсмена хватило бы сил обнять мать и передвинуть поудобнее.

Тут кто-то вспомнил Бога и попросил здоровья.
- Как вы относитесь к Богу? – вдруг ко всем обратился Игорь.
- Глупый вопрос.
- Нет, не глупый. Я верующий человек.
- Похвально. А почему крест не носите?
- У меня протестантская вера. Это как христианская. Вот, почитайте мнение священников о современном положении в стране, - протянул мне листы с напечатанным текстом.
- Я пока не могу глубоко мыслить, - парировала я. Мне действительно было еще трудно ориентироваться в тяжелом тумане со своими сверчками. Но меня вдруг заинтересовало: что за вера такая протестантская.
Пробежав глазами по строкам, поняла, что это похоже на баптистскую веру. Никакого отношения к современности не было. Это была обычная проповедь.
- Вы баптист? – спросила я в лоб, перешагнув порог палаты.
- Да. А что вы имеете против?
- Абсолютно ничего.

И это было только начало наших испытаний. Игорь оказался назойливым, неутомимым проповедником, не дающим захлопнуть ему рот. Вера Пална не выдержала и закричала на него, грозясь пожаловаться главврачу. Игорь на несколько минут затих. Почему-то захотелось поговорить с ним, как с малым дитятком, но узнав, что он там поет песни уже тридцать лет, - расхотелось.

- Вы думаете, я зомбирован? – спросил нас «проповедник».
- Вы раб своего бога. Это неизлечимо, - заметила я.

А когда к больной матери приехала дочь из Киева, стало и вовсе понятно, что эта семья утонула в собственных амбициях, упорстве и злости. Да-да. По его рассказам вера их всех умиротворяет. На поверку все доводы оказались полной чушью. Он был злым, скандальным, въедливым. По своему разумению, стоял на несколько планок выше нас. Самым страшным для меня оказались не проповеди. Как только он узнал, что я пишу стихи, притащил книжонку «талантливых» стихов талантливейшей поэтессы в прошлом горькой алкоголички и вставшей на путь истинный в их молельном доме. «Исповедь» - прочитала я название. Что же за исповедь у этой дамы? Пробежав взглядом по паре строф одного, второго, третьего стихотворения, поняла, что это просто рифмованные строки, что совсем это не исповедь, а упорное наставление и правила, как надо жить. По голове шлепнуло: не смотрите телевизоры, а пойдите в молельный дом и помолитесь. Утопия!

В книге не было знака ISBN, а это означало, что ни в одной библиотеке никакой страны нет этих книг. Последним испытанием стали «нетленки» его песен для прихожан.

"Я пою о Тебе Христос, потому что не петь не могу
Я пою о Тебе Христос, потому что Ты спас жизнь мою.
Сколько горя душе я принес, когда Иисуса не знал
И пустил свою жизнь под откос, и не жил я, а существовал.
Я решил с прежней жизнью порвать и начать потом жить,
Стал я Божий закон изучать и дал слово Христу не пить.
Но грехи во мне вдруг с новой силой ожили и стали терзать
И душа моя, словно в огне стала мучиться и тосковать"…

Это оказалось выше моих сил!

- Вы что-нибудь слышали о правилах стихосложения?
- Вам не понравилось? Это же песня.
- Это бред! Полный бред, - вспылила я. Хотите бесплатный урок?
- Нет. Эти песни я запишу на диск, и как Владимир Высоцкий, перед каждой песней напишу небольшое предисловие о том, что вдохновило на эти замечательные слова. Вы читали Высоцкого?
- Нет, я не умею читать. Я только умею писать.

Разговаривать было бесполезно. Да и зачем? Живет в моем городе еще один одержимый человек, поет песни, таскает старую мать на проповеди, влюблен в себя, талантливого. Одно только сверлит мозг: он действительно одержим желанием загнать многих и многих в свою секту. Он подтвердил мои догадки о том, что там, в их доме, практически все испытали крах, разочарование и ненависть к жизни. Там практически нет людей с высшим образованием и ему, тоже без высшего, приятно учить остальных жизни. Это их мир. Пусть живут, только пусть не лезут со своими «нетленками» в современный мир. Они застряли где-то в 16 веке и не хотят выползать. А война? У них и для них нет ее. Вот просто нет, и всё. Ни один человек из их секты не встал на защиту родного города. Вера не позволяет, говорят.

Изрядно устав от общения с Игорем, решила больше не ходить в их палату, но чем провинились все остальные?

Время медленной улиткой тянулось к выписке. Так свой нос я и не нашла пальчиком, но походка стала увереннее, если рядом никого не было. Всё наладится. Всё когда-то придет в норму. Сила воли творит чудеса. А в чудеса я продолжаю верить.



Ирина Горбань



*
Панариций(мед.)- удаление ногтевой пластины

Tags:

ЛОБОТОМИЯ

Это была не лоботомия.
Татьяну остригли налысо еще вчера. С трудом найдя ситцевую косынку времен семидесятых, она неумело, по-деревенски, завязала на затылке узел. Какая теперь разница? Обычная дончанка из Куйбышевского района вдруг оказалась на больничной койке в Макеевке.

Здесь, в больнице, теряется время. Оно словно расплывается по углам палаты. Под одной кроватью временно приютились сапожки, под другой – сумочка с непригодившейся косметикой, под третьей – судно. Холодное, грубое, тяжелое, как жизнь, судно. На нем холодно, неудобно, мерзко. Когда мозг соображает, а тело не слушается, приходит стыд. Обычный женский стыд интимного состояния.

Татьяна столкнулась с этим стыдом нос к носу, или лбом с бесконечностью. Какая разница? Ее только что привезли из операционной. Она соображает, а речь скована, словно кто-то перетянул веревкой челюсть.
Голова обмотана бинтами. Опухоли больше нет. Череп не тронули, но что-то сделали… Куда подевали опухоль, если череп не ломали? От наркоза она отходит бурно: то плачет, то смеется, то хочет что-то нацарапать левой рукой на листе бумаги. А потом снова плачет и снова смеется. Правая рука не слушается. Неужели так теперь будет всегда? Но ведь соображение осталось.

Нормальные разумные мысли торопятся, а речь отстала на несколько порядков. Окружающие успокаивают, словно сами побывали в такой ситуации. Она делает вид, что верит. И снова плачет.

Я лежу на соседней койке. В запястье воткнута игла. В меня вливают жизнь и надежду. Я читаю книгу. Иногда перед глазами буквы расплываются и падают в ладошку, словно капельница перепутала координаты. Это под моей койкой стоит обувь, а не судно. Это я успокаиваю, а не меня. Но я тоже нахожусь в этой палате. Это предупреждение? Намек?

Это стоп-кадр моей жизни. Теперь я знаю, что стресс войны проникает в нас невидимым снарядом замедленного действия. Меня осколком не убило, но меня достало психологически всё, что осталось там, за стенами больницы.

Это как лоботомия.

Вскрыли череп, поковырялись, и удалились понаблюдать со стороны, что будет дальше. А мы ладошками прижали две половинки черепа, отряхнулись и снова встали лицом к лицу неизвестности.

Хочу верить, что Татьяна будет разговаривать правильно. А подсознательно верю, что больше никогда в жизни не попаду в эту палату, какой бы изысканной она не была. Если бы только я была в ответе за свою голову…


11.03.17

Tags:

ЛЕТЯТ...

Летят минуты эшелонами
Всё под откос,
Всё под откос.
Как быть с иными эталонами?
Стоит блокпост,
Опять блокпост.
Летят мгновения шаблонные
На злобу дня,
На злобу дня,
И танки тянутся колоннами
Убить меня…
Убить меня...
Летят границы искаженные
В тар-тарары,
В тар-тарары,
Идут, снарядами груженные,
«Волхвов дары»,
«Волхвов дары»…

Tags:

ПО РАЗБИТЫМ ДОРОГАМ

(по живым впечатлениям)

Государственная служба предопределяет службу государству. Много нареканий в адрес этой службы читаю на просторах интернета. Тут же скажу, что трижды повторив одно слово, а вы, прочитав его, не думайте, что это тавтология. Я хочу утвердить его. И сейчас вы поймете, для чего.

Думаю, для многих не секрет, что, согласно распоряжению Главы ДНР Александра Захарченко от 30 мая 2016 года, в данное время работает специальная комиссия по фиксации и сбору доказательств военных преступлений украинской власти в Донбассе.

Так вот, неверующие, мне посчастливилось принимать участие в работе этой самоотверженной группы. Именно – самоотверженной.

Сегодня мы были в Дебальцево…

Для меня Дебальцево – город фестивалей, встреч, песен под гитару, кулеш, стихи. В памяти лица друзей, Александр Морозов – руководитель и организатор праздников, красивый железнодорожный вокзал, цветы, мост через ж/д полотно…
Это было давно. Еще до войны.

Что ждет меня в этом городе? Узнаю ли я его после котла?

Оказалось, мы поехали не в центр города, а где-то недалеко от трассы. Местные, наверное, знают улицу Советскую и дом исполнительной службы.

Здание было так же расстреляно, как и соседние дома и магазины. Здесь тоже не было окон и дверей. Здесь содрогнулись стены, оставив на себе глубокие шрамы. Нас встретили улыбками. Но если бы вы видели глаза этих улыбчивых молодых женщин. Они видели ад…

К нам пришли люди, чьи дети получили ранения. Да-да, самые настоящие военные ранения. Родители – это отдельная история. Не знаю, как они живут, спят, общаются с тем монолитным грузом беды, через которую им довелось пройти. Ведь ранение – это значит навсегда.

Конечно, многие уехали от смерти и в их дома вселились укросолдаты, но многие остались дома. Они жили в подвалах. У них не было возможности выбраться на землю. Под землёй страшно. Я боюсь подвалов, а как они? Как перебороли страх подземелья?
Вот молодой человек рассказывает, что никуда не уезжал. На его улице целыми остались два дома – его и соседки.

- У вас дом заговоренный? – спросила я.
- Нет, у соседки, - улыбнулся собеседник.
– Она ведьма. От нее отскакивали пули.
- Так-таки ведьма?
- Шучу. Но видел, как по ночам на улице молилась на луну. Пить начала…
- Так ведьмы не пьют.
- Она пьет, ведьма такая, - засмеялся парень.

Он рассказал, что многие уезжают в поисках не лучшей, а просто жизни. Он не собирается. Его дети должны знать Родину.

Всё так просто. Обычный кочегар с приятными интеллигентными манерами, не стесняется своей работы. Главное, что она у него есть в разбитом городе.

А вот молодая мамочка, нервно перебирая на столе документы, шепотом рассказывает, что больше нет сил терпеть. И тут же замолкает. Мне нечего возразить. Каждый живет только свою жизнь. Не проживает, а живет. И где будет доживать – не мне спрашивать.

По улице проехала огромных размеров машина, разбрасывая по сторонам черную шахтную крошку. Жизнь продолжается там, где она есть.
А теперь о наболевшем.

Улица Красная. Была. Теперь одни руины. Название есть, а улицы нет. Людей нет. Детей, стариков, колясок, стиранного белья, дыма из труб. Труб нет. Я не осмелилась сфотографироваться на фоне руин, но поверьте на слово. Выезжая за пределы Дебальцево, остановилась у стелы. Здесь была я. А до меня были оккупанты. Здесь был ад.

В полной тишине, опустошенные, мы возвращались в Донецк. Мы выезжали под звуки снарядов, и возвращаемся в эти звуки.

Но Донецк будет позже. А пока – Углегорск…
Каждый, поверьте, каждый дом отмечен прилетами. Дома, словно оспинами помечены шрамами. Кое-где залатаны дыры от танковых снарядов, кое-где окна забиты листами ДСП. Вот стоят каркасы от бывшего жилья, а там совсем пустой дом с новыми пластиковыми окнами. Люди должны возвращаться к себе домой. Здесь могилы их предков. Проезжая мимо погоста, увидела государственный флаг. И не надо полемик.
Живые таким образом защитили беззащитные надгробные камни, а кладбищенские собаки спокойны, словно понимают, что им доверена тишина на погосте.

Приехав домой, зашла в магазин и купила внучкам пирожные. Пока есть такая возможность, пусть порадуются. Ведь они тоже слышат бахи вокруг города.


Ирина Горбань

Tags: